цитата: Андрей Белый

 "На приступках мужчина сидел - пустобай, заворотничок, красновеснушчатый и красноглазый; зевай-раззевайский пускал он на драный сапог; ему Грибиков дельно заметил: 

   - Сапог-то пошел в разноску! 

   Попробовал пальцем подпёк, и на палец уставился, точно увидел он что-то. 

   - Опять синяки расставляешь себе на лицо? И понюхал свой палец. 

   Мужчина чесался; открыл кривой рот и обдал перегаром и паром: 

   - Бутылочку мы раскутырили. Жизнь - размозгляило что-то. 

   Подрыльником ткнулась в колено свинья. 

   - Эх, Романыч, возгривел, - крысятился прохиком Грибиков, - ты на лицо посмотри: баклажан. 

   - Ничего, это "пиво"! 

   Они отворили раздранную дверь, из которой полезло мочало; попали в кухню, где баба лицом источала своим прованское масло из пара и где таракашки быстрели, усатясь над краном; тут салился противень. Дом людовал, тараканил, дымил и скрипел; стекла мыли; и пол был заволглый, прикрытый дорожкою коврика с пятнами всяких присох. 

   Уже скрипнул визжавый замок; охватило придухою: комнатка - с паревом, с заварызганною постелью, накрытою одеялом лоскутным, с протертым комодиком, с дагерротипами, с молью; мужчина уселся на свой жестяной сундучок и ударился в горе; а Грибиков, палец понюхав, вошел в разговор, вероятно когда-то начавшийся и неоконченный. 

   - Думай, Романыч, чего тебе так-то. Романыч сучил желтомохую руку. 

   - Я здесь и помру: собираться мне некуда. 

(…)

И вышел, - сидеть на скамье, подтабачивать воздухи, все ожидая, что воздухи вот просветятся, и мутное небо под небом рассеется, чтобы стать ясным, что лопнувший диск в колпаке небосвода, кричащий жарой, станет дутым, хладнеющим, розовым солнцем, неукоснительно улетающим в пошелестение клёнов напротив. 

   Подхватят тогда краснокудрый дымок из трубы раздувай ветров, и воззрится из вечера стеклами тот красноокий домишечка, чтобы потом под измятой периною тьмы: почивали все пестрости, днем бросающие красноречие пятен, а ночью притихшие; ноченька там за окошками: повеселите я, как лютиками, - желтоглазыми огонечками: ситцевой и черно-желтою кофтой старухи, томительно вяжущей спицами серый чулок из судеб человеческих; в эти часы за воротами свяжется смехотворная скрипитчатая, сиволапые краснобаи; и кончится все - размордаями и подвываньями бабьими; и у кого-то из носу пойдет краснокап; и на крик поглядит из-за форточки там перепуганный кто-нибудь. 

   Грибиков будет беззвучно из ночи смотреть, ожидая каких-то негласных свиданий, быть может - старуху, которая кувердилась чепцом из линялых кретончиков в черненькой кофте своей желтоглазой, которая к вечеру, подраспухая, становится очень огромной старухою, вяжущей тысяченитийный и роковой свой чулок. Та старуха - Москва."

Андрей Белый. Московский Чудак.

Джон Берч

Сегодня во сне смог связаться с другом, связь с которым давно утратил. Уже несколько лет (может уже пять-семь?) безуспешно писал ему сообщения, пытался звонить, спрашивал знакомых - и никакой информации. Да, он не имел значительного присутствия в сети, был не очень общителен, но так или иначе присылал пару раз в год поздравления. Москва - большой город и важно помнить, что в нем очень легко потеряться и бесследно исчезнуть. Так и случилось.

Собственно, сон (случайно вспомнившийся уже днем): внезапно, в телефонном мессенджере "зеленого цвета" (возможно, ваццап) И. вышел на связь и был чат, или возможно, что мы сразу созвонились. Оказалось, что он уже как полгода или больше переехал в Канаду, в малоизвестное мне место, вдали от большого города, но на берегу моря (или большого водоема), где в навигацию занимается ремонтом и обслуживанием бакенов. Что за городок, я быстро узнал, посмотрев это в википедии сна, кажется в названии места присутствовали буквы М, Н, Г... и всего было 5-6 букв в слове (не упомню, на каком языке, русском или английском), возможно, что это было недалеко от залива св. Лаврентия, но удивительно что не так холодно. Что еще было интересного из того, что я запомнил, - это то, что И. был очень радостный и позитивен, в тех местах живет много русскоязычных "компатриотов" и вообще никакой ностальгии. Разве что вот сезон закончился, теперь перерыв в работе (на зиму?) и И. нашел время написать. 

Вот, пожалуй, и все. Я думаю, что больше его не увижу.

Иван Тапорыжкин (из классики)

 Иван Тапорыжкин пошел на охоту,

С ним пудель пошел, перепрыгнув забор,

Иван, как бревно провалился в болото,

А пудель в реке утонул, как топор.

Иван Тапорыжкин пошел на охоту,

С ним пудель вприпрыжку пошел, как топор.

Иван повалился бревном на болото,

А пудель в реке перепрыгнул забор.

Иван Тапорыжкин пошел на охоту,

С ним пудель в реке провалился в забор.

Иван как бревно перепрыгнул болото,

А пудель вприпрыжку попал на топор.

Д. Хармс (1928)

цитаты: Юрий Олеша и советский пломбир (неожиданно)

 «Только что ел пломбир, замороженный, как это теперь делается, сжатым воздухом. Этот способ присоединяет к мороженому прямо-таки вонь. То мороженое, которое мы ели в детстве, было вкусней. Как ухитрялся обыкновенный мороженщик, вкатывающий во двор свою зеленую тележку - «чудесного холода полный сундук», как называл ее Осип Мандельштам, - продавать сразу сортов шесть?»

~1958 г., Юрий Олеша, Книга прощания

цитаты: Юрий Олеша

Вернусь ли я в местности моего детства? Ах, не в географии ведь лежат они! Я унес их с собой, когда сдвинулся с места, когда началась так называемая жизнь: унес в той сфере сознания, которая оживает раз или два в году, чем старше - тем реже - в весеннее утро за секунду до пробуждения, когда наполняет каждую клетку спящего тела ни с чем ни сравнимым ощущением возвращенной чистоты, которое вдруг среди дня может вспомниться необъяснимо почему в виде ослепительной, поющей блеском полоски спектра.

Юрий Олеша. Из воспоминаний. «Книга прощания».

цитаты: Набоков о Бунине

"Книги Бунина я любил в отрочестве, а позже предпочитал его удивительные струящиеся стихи той парчовой  прозе,  которой  он был знаменит. Когда я с ним познакомился в эмиграции, он только что   получил   Нобелевскую  премию.  Его  болезненно  занимали текучесть времени, старость, смерть, -  и  он  с  удовольствием отметил, что держится прямее меня, хотя на тридцать лет старше. Помнится, он  пригласил  меня в какой-то - вероятно дорогой и хороший - ресторан для задушевной беседы. К  сожалению,  я  не терплю  ресторанов, водочки, закусочек, музычки - и задушевных бесед.  Бунин  был  озадачен  моим  равнодушием  к  рябчику   и раздражен  моим  отказом распахнуть душу. К концу обеда нам уже было невыносимо скучно друг с другом. "Вы  умрете  в  страшных мучениях  и совершенном одиночестве",- сказал он мне, когда мы направились к вешалкам. Худенькая девушка в черном, найдя  наши тяжелые  пальто, пала, с ними в объятьях, на низкий прилавок. Я хотел помочь стройному старику надеть пальто, но  он  остановил меня  движением  ладони. Продолжая учтиво бороться - он теперь старался  помочь  мне,-  мы   медленно   выплыли  в   бледную пасмурность  зимнего  дня. Мой спутник собрался было застегнуть воротник, как вдруг его лицо перекосилось выражением недоумения и досады. Общими усилиями мы  вытащили  мой  длинный  шерстяной шарф,  который девица засунула в рукав его пальто. Шарф выходил очень постепенно, это было какое-то разматывание  мумии,  и  мы тихо  вращались  друг  вокруг  друга.  Закончив эту египетскую операцию, мы молча продолжали путь до угла, где простились.  В дальнейшем  мы встречались на людях довольно часто, и почему-то завелся между нами какой-то удручающе-шутливый тон,- и в общем до искусства мы с ним  никогда  и  не  договорились,  а  теперь поздно, и герой выходит в очередной сад, и полыхают зарницы, а потом он едет на станцию, и звезды  грозно  и  дивно  горят  на гробовом  бархате,  и  чем-то  горьковатым  пахнет сполей, и в бесконечно отзывчивом отдалении нашей  молодости  опевают  ночь петухи."

В. Набоков, Другие берега. (гл. 13)

P.S.: примечателен отзыв самого И. Бунина в письме М. Алданову (печатается по комментариям из Собр. Соч. В. Набокова, Русского Периода, М. Симпозиум, СПб, 2000, ISBN 5-89091-084-1, Т. 5, С. 720):
"...развратная книжка Набокова с царской короной на обложке над его фамилией, в которой есть дикая брехня про меня - будто я затащил его в какой-то ресторан, чтобы поговорить с ним "по душам", - очень на меня это похоже! Шут гороховый, которым вы меня когда-то пугали, что он забил меня и что я ему ужасно завидую".

цитата - стихи Бродского

 Памяти отца (Австралия)

Ты ожил, снилось мне, и уехал
в Австралию. Голос с трехкратным эхом
окликал и жаловался на климат
и обои: квартиру никак не снимут,
жалко, не в центре, а около океана,
третий этаж без лифта, зато есть ванна,
пухнут ноги, ‘А тапочки я оставил’ —
прозвучавшее внятно и деловито.
И внезапно в трубке завыло ‘Аделаида! Аделаида!’,
загремело, захлопало, точно ставень
бился о стенку, готовый сорваться с петель. 

Все-таки это лучше, чем мягкий пепел
крематория в банке, ее залога —
эти обрывки голоса, монолога
и попытки прикинуться нелюдимом 

в первый раз с той поры, как ты обернулся дымом.

И. Бродский