Quote, about morning haste

"The healthy light of a fine October morning made even the dingy old houses brighten up a little; some of the dusty windows actually looking almost cheerful as the sun’s rays gleamed upon them. Clerk after clerk hastened into the square by one or other of the entrances, and looking up at the Hall clock, accelerated or decreased his rate of walking according to the time at which his office hours nominally commenced; the half-past nine o’clock people suddenly becoming very brisk, and the ten o’clock gentlemen falling into a pace of most aristocratic slowness. The clock struck ten, and clerks poured in faster than ever, each one in a greater perspiration than his predecessor. The noise of unlocking and opening doors echoed and re-echoed on every side; heads appeared as if by magic in every window; the porters took up their stations for the day; the slipshod laundresses hurried off; the postman ran from house to house; and the whole legal hive was in a bustle."

Charles Dickens, The Pickwick papers.

2 июля

В этот день, уже 43 года тому назад, скончался Владимир Владимирович Набоков. Мне кажется, что с его смертью ушла целая эпоха и русский литературный язык до сих пор не оправился от этой потери. Приведу одну цитату из романа "Дар" (первая глава):

Он шел по улицам, которые давно успели втереться ему в знакомство, - мало того, рассчитывали на любовь; и даже наперед купили в его грядущем воспоминании место рядом с Петербургом, смежную могилку; он шел по этим темно-блестящим улицам, и погасшие дома уходили, не глядя, кто пятясь, кто боком, в бурое небо берлинской ночи, где все-таки были там и сям топкие места, тающие под взглядом, который таким образом выручал несколько звезд. Вот, наконец, сквер, где мы ужинали, высокая кирпичная кирка и еще совсем прозрачный тополь, похожий на нервную систему великана, и тут же общественная уборная, похожая на пряничный домик Бабы Яги. Во мраке сквера, едва задетого веером уличного света, красавица, которая вот уже лет восемь всё отказывалась воплотиться снова (настолько жива была память о первой любви), сидела на пепельной скамейке, но когда он прошел вблизи, то увидел, что это сидит тень ствола. 

пара цитат из Апдайка (Bech: a book)

"He described his melancholy feelings in the go-go place last night, his intuition that self-aggrandizement and entrepreneurial energy were what made the world go and that slogans and movements to the contrary were evil dreams, evil in that they distracted people from particular, concrete realities, whence all goodness and effectiveness derive. He was Aristotelian and not a Platonist. Write him down, if he must write him down as something, as disbeliever; he disbelieved in the Pope, in the Kremlin, in the Vietcong, in the American eagle, in astrology, Arthur Schlesinger, Eldridge Cleaver, Senator Eastland, and Eastman Kodak. Nor did he believe overmuch in his disbelief. He thought intelligence a function of the individual and that groups of persons were intelligent in inverse proportion to their size. Nations had the brains of an amoeba whereas a committee approached the condition of a trainable moron. He believed, if this tape recorder must know, in the goodness of something vs. nothing, in the dignity of the inanimate, the intricacy of the animate, the beauty of the average woman, and the common sense of the average man.

(...)

The unreality had swept in. It was his fault; he had wanted to be noticed, to be praised. He had wanted to be a man in the world, a "writer". For his punishment they had made from the sticks and mud of his words a coarse large doll to question and torment, which would not have mattered except that he was tapped inside the doll, shared a name and bank account with it. And the life that touched and brushed other people, that played across them like a saving breeze, could not break through the crust to him. He was (...) too alone."

John Updike. "Bech: a book"

Мой (достаточно небрежный) перевод:

Он описал свои меланхоличные чувства, испытанные прошлой ночью в эротическом клубе, свою интуитивную догадку, что самообогащение и энергия деятельности - это те составляющие, которые двигают мир и, наоборот, слоганы и движения, - это зловещие выдумки, зловещие в том, что отвлекают людей от частных, основополагающих реалий, необходимых для благ и эффективности. Он последователь Аристотеля, а не Платона. Запишите его, если его необходимо записать в определенную категорию, как неверующего; он не верил в Папу, Кремль, Вьетконг, Американского орла, астрологию, Артура Шлезингера, Элдриджа Кливера, Сенатора Истленда и Истмен Кодак. При этом он не слишком верил в свое неверие. По его мнению, интеллект - это функция индивидуумов и группы людей обладают интеллектом, обратно пропорциональным их размеру. Нации имеют мозги амебы, тогда как комитеты могут приближаться к уровню обучаемого дурака. Он верил, если лента этого магнитофона должна это знать, в благо чего-нибудь в противовес ничему, достоинство неживого, сложность живого, красоту обычной женщины и рациональность обычного мужчины.

(...)

Нереальность вступила в свои права. В этом была его ошибка, он хотел быть замеченным, быть осыпанным похвалой. Он хотел стать большим человеком, Писателем. В наказание, из палок и грязи его слов они создали большую куклу, годную для вопросов и мучений, которая не имела бы никакого значения, если бы только он не был заключен в ней сам, вместе со своими именем и банковским счетом. И жизнь, которая касалась и ласкала других людей, которая играла с ними как спасительный бриз, не могла достигнуть его через корку. Он был... слишком одинок.

Джон Апдайк. "Беч. Книга"

о взаимности и поддержке похвалы (хрестоматийное)

"- Я столько времени бьюсь и ничего не сделал, - говорил он про свой портрет, - а он посмотрел и написал. Вот что значит техника.
- Это придет, - утешал его Голенищев, в понятии которого Вронский имел и талант и, главное, образование, дающее возвышенный взгляд на искусство. Убеждение Голенищева в таланте Вронского поддерживалось еще и тем, что ему нужно было сочувствие и похвалы Вронского его статьям и мыслям, и он чувствовал, что похвалы и поддержка должны быть взаимны."

(Л. Н. Толстой, Анна Каренина, часть 5).

Немного вырвано из контекста, но кто знает, тот поймет.

Для справки: Кальвино еще долго не будет, как-то он с мая месяца в режиме ожидания. Не смог выдержать конкуренции с Толстым, Р.Л. Стивенсоном и Апдайком (Хенри Беч).

Pale Fire - Solus Rex

поэма Джона Шейда:

A syllogism: other men die; but I
Am not another; therefore I'll not die.

(Силлогизм: другие люди умирают; но я не другой; следовательно я не умру)

комментарий Чарли Кинбота:

This may please a boy. Later in life we learn that we are those "others".

(это [утверждение] может порадовать [только] ребенка. Позднее в жизни мы понимаем, что мы и есть эти самые "другие").

От себя: немного грустновато, но похоже на правду. 

Чужая тема (про книги)

Я снова стал читать-перечитывать классиков: Пинчон со своим "V.", который я читаю в третий раз и все безуспешно, - не в счет. Нет, Пинчон конечно тоже хорош, но... немного далековат я от шлемильства, whole sick crew, да и английский мой (литературный) весьма бедноват. Все еще. Еще купил Диккенса "Bleak house" в местном магазине, давно питая надежды освоить творчество этого своеобразного "русского Достоевского" (сам придумал выражение).

Началось все снова с того, что... "The original of Laura" (TOOL, Dying is fun и т.д.) наконец-то вышел в свет. Сказать, что это исполнение давнишней мечты, ожидания-вот-уже-сколько-лет, наверное, - ничего не сказать. Подспудно, отчего-то, всегда верилось, что эти наброски увидят свет. Должна же быть симметрия: есть же Solus Rex (который возможно мог бы стать продолжением "Дара", и по признанию самого ВВ должен был бы кардинально отличаться от всех его предыдущих русских романов), незаконченный последний русский роман. Должен быть и незаконченный английский. Такой он и есть. Никаких чудес, как и никакого романа. Но иногда, через какие-то фрагменты, подсознательно ты чувствуешь дыхание несуществующего. В этом и чудо. А еще оно в том, что все это так... каким оно должно было бы и быть, как будто все задумано. Но это не обманутое ожидание совершенно не разочаровывает. Скорее поражает своей гармонией.
Оформление книги (английской, разумеется) - такое, каким оно и должно быть. Все - комильфо. Так что, лучший из возможных подарков получен, - наверное из иного мира даже.
Не хочется рассуждать про убогость русского издания (до сих пор не могу понять причем тут Ботичелли), пошлость реклам ("более откровенный роман, чем Лолита"), скорее можно удивиться выбору переводчика: Ильин, почему-то плох, а Барабтарло - чем-то лучше. Обвинять Ильина в ошибках конечно разумно, впрочем как и любого иного переводчика Набокова на русский язык. Набокова надо читать в оригинале (и я очень рад, что могу наслаждаться превосходным языком его русских произведений) и в данном случае лучшим переводчиком мог бы быть... сам сын, Дмитрий, который тоже переводчик и, по его же признанию "был привилегирован тем, что учил русский у самого ВВ". Кто, как не Дмитрий может лучше понять и передать своим унаследованным старо-петербургским русским смысл и красоту Лауры?
Поразительно-любопытный факт.

Так или иначе, английского Набокова надо читать в оригинале, за что я и взялся, купив Pale Fire, наверное, лучшую из его книг (для меня - см. название блога). Не собираясь вдаваться в анализ произведения, я все же буду приводить время от времени выдержки и интересные места. Большей частью конечно ради собственного удобства.

Борхес и еще кое-что о книгах

***

Недавно я задумался о том, какие книги (из художественной литературы) я читаю и что мне это дает. Действительно, есть ли в этом какой-то смысл или же наоборот, чтение того-сего отвлекает меня от работы или других видов творчества?

Чтобы ответить на данные вопросы, нужно (попытаться) вернуться в прошлое и вспомнить, как же все начиналось. Как и многие люди, надо полагать, в детские-отроческие годы (закончившиеся примерно с окончанием школы) я предпочитал чтение книг приключенческого, фантастического, да и просто сказочного жанров – «приключения Субастика», Рафаэль Сабатини, Эмилио Сальгари, «Девочка с Земли» Кира Булычева, - это лишь крохи из той массы книг, что мне довелось дочитать. Собственно, можно считать, что постепенно меня стали привлекать произведения с условно-историческим характером – 15ти-томник Александра Дюма, включавший в себя эпопеи про «трех мушкетеров», династию Валуа и о французской революции (с «Джузеппе Бальзамо» до «Графини де Шарни»), «Фаворит» В. Пикуля или даже «Анжелика». В то же время, к «классической» литературе я оставался, в общем, равнодушен. Ну да, гоголевские «Тарас Бульба» или «Вий» представляли интерес, но весьма слабый. Кстати, к последней повести я почему-то решил сделать иллюстрации в качестве своей итоговой работы в ДХШ, - наверное, все же потому, что избери я «Парк Юрского периода» М. Крайтона для этой цели, в ДХШ меня бы вряд ли поняли. Стыдно сказать, но такие произведения как «Гамлет» или «Евгений Онегин» я не читал в школе (что не помешало написать по ним сочинения). Вот как оно бывает, когда приходится читать потому, что «надо».

Конечно, постепенно становясь старше, я стал более толерантно относиться к классике – смог осилить за месяц (!) произведение, которое великий писатель писал годами – «Войну и мир», ну и все то, что входило в «обязательную» школьную программу той школы, где я учился в 10-11 классах. Забавно, но там были, например, «Разгром» А.Фадеева, шолоховская тягамотина («Поднятую целину» считаю идейным и потому лишенным литературной ценности произведением) и такое забавное произведение как «Как закалялась сталь». Конечно, были и фавориты – «Мастер и Маргарита» - наверное, Булгаков (вполне заслуженно) стал первым классическим автором, на чьих книгах я ощутил прелесть перечитывания, Шаламов или, например, В. Дудинцев («Белые одежды»). Стоит признать, что С.Дежкин как герой («торквемада») оказал определенное влияние на выбор моей будущей (сейчас настоящей) профессии или, по крайней мере, сферы, где она должна находиться.

Казалось бы, «чего же боле»? Вот, типичная лестница прогрессирующего развития литературного вкуса обывателя, квинтэссенция которой, например, чувствовалась в настроениях СМИ в канун 300-летия со дня рождения А.С. Пушкина.

Однако, мне довелось пережить второе рождение как читателя и оно началось с покупки собрания сочинений В. Набокова «американского периода». Сейчас сложно сказать, было ли это закономерным этапом или просто случайностью или… может, я все это выдумываю? Строго говоря, процесс изменения моего отношения к чтению (и книгам вообще) был все-таки постепенным, но, очевидно, он был необратимым. Гипотетический читатель данных строк может вопросить: «а причем тут Набоков?» и почему-де я заостряю на этом такое внимание? «Подумаешь, какой-то там писатель-педофил» (или просто «скандально известный»). Ответов здесь может быть масса. Возможно потому, что в случае Набокова я столкнулся с литературой, написанной на классически правильном языке (надеюсь, я понятно выражаюсь), но при этом ее воздействие не ограничивалось только сюжетной линией, нет, здесь было еще что-то, что, как я не понимал тогда, было великолепно, - форма. Это и тщательно подобранные слова и метафоры, воздействующие на читателя, сложность построения композиции и атмосфера произведений, а главное, - условность. Яркие примеры, - концовка повести «Волшебник», напоминающая быстрый сбор реквизита театральной труппой во время внезапно прекратившегося спектакля или попросту рассказ «Круг». Юрий Олеша в своих воспоминаниях рассказывает о том, как в детстве столкнулся с одной прекрасной вещью, но в силу своей незрелости еще не мог оценить всех ее прелестей, тем не менее, общее ее великолепие все равно произвело на него неизгладимое впечатление. Так вот, со мной (я думаю) было примерно то же самое.

Что было после? «Русский период» Набокова, естественно. А потом его лекции, интервью и чтение других писателей, но… уже по «нотам Набокова», как сказал кто-то (Андрей Битов?). Да, Андрей Битов тоже отличился и «повлиял», поскольку книгу «Круг», - сборник рассказов, стихов и других произведений Набокова, книгу, подумать только (!), стоявшую на полке в наших квартирах со времен моего детства, так вот, эту книгу предваряло отлично написанное предисловие Андрея Битова. К сожалению, я мало знаком с поэзией этого автора (читал разве что его отличный роман «Пушкинский дом»), но могу сказать одно – так может писать только одаренная творческая личность. Да, кажется, я отвлекаюсь от главной темы.

А, «другие писатели», - естественно, это в основном рекомендованный список (Джейн Остен, Кафка, Джойс и т.д.) и, в отдельных случаях те, кому был устроен «разнос», например, Достоевскому. Естественно, придерживаться только такого ограничения глупо, но я и не придерживался. Таким образом, на моей книжной полке (вовсе не «золотой», как выразился бы часто цитируемый здесь Ю. Олеша) делят место книжки серии “Ex Libris” (Голдинг, Кафка, Кено, Аполлинер, Гарсия Маркес, Роб-Грийе, Пинчон и т.п.), Андрей Белый (практически вся художественная проза! %)), Саша Соколов, Борхес, Биой Касарес, Джойс (естественно), Флэнн О’Брайен, Беккет, Йейтс, «Толковый словарь живого великорусского языка» (В.И. Даль, если кто не знает), Алексей Толстой, Набоков и прочие прочие прочие….есть ли смысл переписывать всех (?) Никакого, думается.

Теперь можно закончить вводное слово и перейти к теме этой заметки. Хорхе Луис Борхес, - никогда не помнил его полного имени, к сожалению. С одной стороны, когда-то в некоторых интервью Владимир Владимирович говорил, что это один из его современников, «чьи лабиринты ему нравятся» (извиняюсь за неточность цитаты и вполне сознаю, что несколько искажаю смысл). С другой стороны, на какой-то стадии своего развития как читателя я столкнулся с целой плеядой латиноамериканских классиков – Борхес, Кортасар, Гарсия Маркес, Биой Касарес. Некоторые эти имена произносятся гораздо чаще, другие подчас совсем неизвестны. Пожалуй, вот, что я могу сказать сейчас о них: Кортасар хорош отдельными рассказами, Гарсия Маркес слишком регионален, а Биой… фантаст, конечно, но я к этому сейчас равнодушен. Совершенно удивительны и прекрасны совместные произведения Биой Касареса и Борхеса (цикл о доне Исидро Пароди и еще пара-тройка). Борхес, - единственный, отношение к которому у меня неоднозначно. Одно дело читать его, имея за спиной один список прочитанных книг и когда тебе лет 20, совершенно иное отношение у тебя развивается с годами, когда ты с опаской берешься за «новых» авторов и получаешь больше удовольствия от перечитывания. Обнаруживается, что при всей занудности и обилии отсылок на кучу неизвестных тебе испаноязычных авторов (да и просто иностранных), не очень трогающих стихов, в скромных четырех томиках (русского издания) этого автора кроется маленькая вселенная. Есть вселенная Толстого, Гоголя, Пушкина, Белого, Набокова, Джойса, Кафки и т.д., есть она и у Борхеса. Целая философская система, метафорично выраженная в одном из ранних его всемирно известных рассказов «Тлен, Укбар, Орбис Терциус». Рассказы «Вавилонская библиотека», «Алеф» или «Юг»… есть ли смысл переписывать? Читайте книги рассказов Борхеса 40х годов ХХ века, не прогадаете. В более ранний период его проза более «худосочна» и незрела, а в более поздние периоды он больше читал лекции и писал о других писателях. Мастер коротких рассказов (не написавший ни одного романа), вроде бы не написавший «ничего», но это «ничего» - ничего лишнего. Мне кажется, в наше безумно быстро текущее время сложно читать романы и просто большие произведения. Борхес же достаточно «портативен» для этого, что-ли…

Хочется вернуться в начало и вопросить, а зачем вообще все это чтение? Какой от него толк и тем более в перечитывании? И где критерий, что вот эта книга хороша и ее стоит читать, а вот это вот – однодневка и достойна только для мусорной корзины. Забавно, но я до сих пор не могу разобраться в таких вопросах. Что такое классика, а что нет? Тот же Борхес иногда балансирует на грани графоманства. Странно заканчивать это «эссе» такими вопросами, но мне кажется, что на самом деле они таят в себе частичные ответы.